Вплоть до трагического дня 24 февраля практически любая дискуссия, касавшаяся отношений России и Запада, неявно или прямо предполагала участие некоего «третьего» субъекта этой непростой истории. Большинство экспертов (действующим политикам говорить такое было не слишком пристойно) постоянно отмечали, что если европейцы и американцы будут не слишком ласковыми с привередливой славянской партнёршей, то она наверняка предпочтёт им своего давнего азиатского ухажёра – а «подталкивать Россию в объятия Китая» (эта формула стала кочевать из одного текста в другой с начала 2010-х годов) как бы по умолчанию казалось самой большой геополитической ошибкой.
Данный подход исповедовали и те, кто периодически мелькал на мероприятиях «Валдайского клуба», как Джон Миршаймер, давно повторяющий в своих оценках американской политики, что «сегодня происходит не больше и не меньше, как то, что мы [американцы] упорно передаём русских в руки китайцев», а также что «русские вполне могут создать альянс с китайцами – и, учитывая существующее состояние отношений между Россией и Китаем, всё идёт именно к этому», и даже Генри Киссинджер, который пытался превратить сближение США с Россией ради совместного противостояния Китаю в главную внешнеполитическую идею администрации Дональда Трампа.
Его придерживались также многие аналитики, которых вряд ли можно было заподозрить в связях с кремлёвскими пропагандистами. Так, Иэн Хилл писал, что «сегодня крайне важно серьёзно и прямо наращивать отношения с Россией, поощряя Москву балансировать риски излишней зависимости от своего восточного соседа», а Чарльз Капчан даже утверждал, что «стоящая перед Вашингтоном задача состоит в том, чтобы изменить стратегические установки Кремля, показывая русским, что нарастающее сотрудничество с Западом может помочь России смикшировать угрозы от углубляющегося партнёрства с Китаем».
Подобные опасения были в некоторой мере объяснимы: как минимум с середины 2010-х Россия воспринималась как опасная ревизионистская держава, тогда как Китай ещё раньше стал считаться основным экономическим соперником Соединённых Штатов (возвышение этих двух стран ещё в середине 2000-х заставило западных аналитиков провозгласить «возвращение истории» и геополитического реализма [см.: Kagan, Robert. The Return of History and the End of Dreams, New York: Alfred A. Knopf, 2008]). Отношения США как с Китаем, так и с Россией ещё больше испортились в годы президентства Трампа – и с тех пор их союз стал выглядеть особенно опасным, так как два противника Америки (возглавляемые, как это постоянно подчёркивалось, авторитарными и даже диктаторскими лидерами) не могли создать никакого другого альянса, кроме как направленного против интересов США и Запада в целом.
Нельзя не признать, что для такого вывода имелись многочисленные основания. И Владимир Путин, и Си Цзиньпин неоднократно критиковали «американоцентричный» мир и представляли собственные страны как идущие в авангарде борьбы против установления Западом глобальных правил. И Россия, и Китай заявляли о неприятии «долларовой гегемонии» и санкционной политики, создавали свои форпосты в чувствительных для западных интересах регионах, в унисон действовали в ООН при блокировании предлагавшихся западными державами инициатив. Практически накануне войны, в ходе визита Путина в Пекин, руководители обеих стран подписали бессмысленное, но изобиловавшее провокационными идеологизированными формулировками «Совместное заявление о международных отношениях, вступающих в новую эпоху, и глобальном устойчивом развитии».
При этом два главных вопроса оставались не только не отвеченными, но даже всерьез и не поставленными – о том, насколько глубоким является китайско-российский союз (Договор о добрососедстве и сотрудничестве между Пекином и Москвой обязывает участников «в случае возникновения риска агрессии» против одной из сторон... «вступить в консультации» относительно мер по снижению этого риска, но не более того) и насколько серьёзным может быть синергия потенциального альянса (за последние десять лет российско-китайская торговля выросла более чем в 1,65 раза, но взаимные инвестиции практически не увеличились).
Российское вторжение в Украину принесло, на мой взгляд, шокирующие результаты – причём шок обусловливался тем, что никаких особых перемен не произошло. Россия, подвергнутая западным санкциям, естественно, «подвинулась в сторону Китая», который по крайней мере на словах остался её союзником, осудив «санкционный произвол» США и стран НАТО – но я бы не сказал, что со стороны Пекина последовало нечто взаимное.
Если взглянуть на ситуацию, которая сложилась через четыре месяца войны, можно увидеть следующее: Москва стала серьезнее зависеть от Китая в трёх отношениях. Первым я бы назвал финансовое: за последние годы Банк России серьёзно увеличил вложения в китайские бумаги, номинированные в юанях. Если сопоставить официальные данные о таких вложениях со статистикой использования юаня в мире как резервной валюты, окажется, что Банк России держал почти четверть (!) всех номинированных в юане глобальных резервов. Если до ареста российских активов за Западе эти средства составляли около 13% резервов Банка России, то сейчас – не менее четверти, а если говорить о ликвидных активах, то и ещё бóльшую часть. Ими российские власти могут свободно пользоваться – например, для финансирования китайского импорта.
Продолжение на следующей странице
Посетители, находящиеся в группе Читатели, не могут оставлять комментарии к данной публикации.