Тестов по-прежнему не хватает. Тестируют тех, кто попал в больницу, если есть симптомы. Если человек несильно кашляет и у него небольшая температура, это не является показанием, чтобы его протестировать. Только для медработников. Поэтому я думаю, что те официальные цифры, которые мы узнаем, далеко не отражают реальную картину инфицирования. А что касается смертности, то очень сложно понять. Рак никто не отменил, сердечные приступы никто не отменил. Они с вирусом не договаривались. И тех, кто умирает сейчас от сердечного приступа, сейчас никто не тестирует на предмет коронавируса. Поэтому мы и не знаем точно: не выдержало ли сердце, потому что добавился вирус, или просто потому, что был сердечный удар. Поэтому мы вряд ли когда-нибудь узнаем объективное число переболевших и умерших от COVID-19.
Сейчас штат Нью-Джерси закупил большое количество вентиляторов у штата Нью-Йорк. Их вполне хватает и будет хватать в дальнейшем. Нас обеспечивают базовыми средствами защиты. Но обычных мер не хватает, если ты работаешь с ковидными больными. Поэтому многие врачи и медсестры приносят свои средства индивидуальной защиты - дополнительные халаты, маски. Каждый изголяется как может, чтобы обезопасить себя и свою семью.
Когда человек попадает в больницу, он заранее подписывает документ, в котором просит, чтобы с ним не делали особых реанимационных процедур, если он будет в крайне тяжелом состоянии. У нас это называется DNR (do not resuscitate) - отказ от реанимации. Есть, наоборот, люди, которые говорят: сделайте все, что можете. Но сейчас часто ответственность на себя берут врачи: если они видят, что человек длительное время живет только на вентиляции легких и нет никакого улучшения, то сами отключают от ИВЛ.
Сначала, конечно, страшно. Но бояться нельзя. Я знаю это как медсестра, долго проработавшая в реанимации. Когда ты начинаешь бояться, то становишься более уязвимым. Я себе этого позволить не могу. Все, что нужно делать, это следовать правилам. Я приезжаю домой, вытираю ручки машины, руль, захожу в гараж, буквально все с себя снимаю, надеваю чистый халат, бросаю вещи стирать на горячей температуре, сама встаю под горячий душ, халат и полотенце тоже бросаю в стирку. И так каждый день. Стараюсь за собой следить: по возможности высыпаться и принимать витамины. Я каждое утро продумываю свои шаги, чтобы защитить себя и свою семью.
Поскольку в США больницы частные, мы не получаем госдотации. Но владельцы больницы могут выплатить, например, разовую компенсацию персоналу, направленному на работу с ковидными больными. Это примерно $200-300. Но медики, конечно, идут на это не из-за денег, а в первую очередь из чувства гражданского долга. Больше всего нам помогают люди вокруг нас. Местные рестораны привозят еду, а в отделениях появилось драгоценное чувство общности. Знаете, медсестры могут быть настоящими стервами. Но сейчас все друг другу помогают, понимают, что мы все в одной упряжке.
Евгений Исаев, невролог, Аллентаун, штат Пенсильвания
Соотношение числа заболевших к общей численности населения в Пенсильвании самое высокое: 25-30% жителей либо работают в Нью-Йорке, либо у них там есть родственники. Мы всего в часе и пятнадцати минутах езды от Манхэттена. И до последнего времени именно нью-йоркцы привозили нам инфекцию. Понятно, что на них трудно обижаться: если бы я был в Нью-Йорке, я бы тоже постарался оттуда уехать. В Филадельфии ситуация получше.
Я специализируюсь на инсультах. Каждый раз, когда к нам привозят больного с острым инсультом, мы понятия не имеем, какой у него статус, не понимаем, могли у него быть симптомы коронавируса или нет, ведь человек может быть без сознания или с нарушенной речью. Поэтому каждого такого больного мы лечим как "ковидного", отправляем его в "грязное" отделение и ждем, когда придут результаты теста. Раньше их делали примерно неделю, а теперь через 24 часа, максимум 48 часов, мы узнаем, болен человек коронавирусом или нет. Тогда его можно перевести в "чистое" отделение.
Но, вообще, когда поступает человек с инсультом, у нас очень мало времени, чтобы "открыть" сосуды. И в этот момент мы думаем о спасении человека, а не о своей защите. И, конечно, в таких обстоятельствах врачи подвергаются опасности. Но, в принципе, у нас всего хватает: и защитных костюмов, и масок N95. И тем более все это есть у медиков, работающих в отделении нашей больницы, где лежат COVID-больные. Первые три больные коронавирусом в нашей больнице были как раз неврологическими больными. И тогда треть неврологического и треть нейрохирургического отделения отправили на две недели в карантин. Можете себе представить, что значит 30% врачей отправить на карантин! К счастью, в итоге из них заболело только двое. Но заразились сразу несколько медсестер, причем две из них перенесли вирус довольно тяжело.
Но в Нью-Джерси гораздо хуже. Вчера разговаривал с коллегой из реанимации оттуда: за один день они интубировали троих. Одному - 45 лет, другому - 50 лет, третьему - 70. У нас катастрофы нет, и все равно к ИВЛ подключены два молодых врача с коронавирусом. Один из них - очень спортивный мужчина, отбегал пять-шесть марафонов.
Мы набираемся опыта прямо во время работы. У больных с COVID-19 теряется вкус и запах. Врачи это заметили, когда пациенты стали приходить с подобными жалобами в больницы. Есть и другой пример. Больным с инсультом, мы проводим специальное исследование, в ходе которого мы смотрим сосуды шеи и головы. И это исследование захватывает и верхнюю часть легких. И таким образом мы можем диагностировать COVID-19 до того, как сделали тест. И тогда этих людей мы сразу можем изолировать.
Пульмонологи и реаниматологи заметили, что хорошо бы до интубации их класть на живот, чтобы провентилировать нижние и задние отделы легких, где потом и образуются затемнения. Туда и попадает вирус, и это вызывает серьезные затруднения. Кроме того, мы заметили, что когда вирус начинает быстро размножаться, он быстро вызывает потерю контроля над сердечным ритмом и тонусом сосудов. Поэтому теперь часто многие наши врачи, в особенности реаниматоры, не только переворачивают, но и дают специальные препараты перед тем, как их поставить на дыхательные машины. Эти лекарства повышают тонус сосудов. И таким образом, когда аппарат начинает работать, легкие открываются и вирус выбрасывает большое количество вазоактивных веществ, сосуды не расслабляются. И тогда у больного не снижается резко давление, и он лучше переносит эту процедуру.
Болезнь протекает коварно: вроде бы, идет на спад, а потом вдруг резкое ухудшение, это застало нас, медиков, врасплох. Во-первых, видишь, что пациенту лучше, снимаешь его с аппарата, а потом оказывается, что мы рано это сделали. Это, естественно, ухудшает прогноз. Во-вторых, больные, которые сидят дома, начинают думать, что могут идти на работу. Особенно медицинские работники. Вроде неделю отсидел, стало лучше, значит можно возвращаться в строй. Но рисковать нельзя! Надо обязательно высиживать эти две недели дома.
Наши коллеги, которые эмигрировали в США несколько лет назад и у которых в Китае остались родственники, говорят, что все данные, которые приходят из Китая, надо умножать в десять раз. И количество заразившихся, и количество погибших. Поэтому мы исходим из того, что информация из Китая и Ирана ненадежная. Мы ждем информацию из Израиля, Италии и Южной Кореи. Но у Южной Кореи есть своя специфика. Там другое отношение и к своему здоровью, и к ношению масок, и вообще совсем другая дисциплина. Нашим людям говоришь "сиди дома", а они говорят, что им наплевать и идут гулять. Конечно, трудно относиться к вирусу серьезно, потому что ты не видишь ничего, не видишь нездоровых людей, которые помирают в госпитале. Всем кажется, что это ерунда. Людям хочется обниматься, гулять и отмечать праздники вместе. Но все же Нью-Йорк всех сильно напугал. Правда, кроме хасидских евреев, которые не слушаются и из-за этого ужасно болеют.
Эта пандемия затронула и мою семью. Я потерял своего тестя - в прошлом видного невропатолога. Израэль Петрович был, к сожалению, одним из первых людей в Нью-Джерси, который погиб от коронавируса, примерно три недели назад. На старости лет он ходил в так называемый "детский сад" для пожилых людей (the day care). Старики там собираются по языку, и Изя ходил в такой сад для русскоязычных. И мы так думаем, что он заразился там от друга, с которым сидел за одним столом. Изю отвезли в госпиталь. На второй-третий день интубировали. Но спасти не смогли.
Мы не могли похоронить нашего Изю. Было совершенно непонятно, что делать, пока, наконец, его не кремировали. На кладбище мы поехали очень узким кругом, на отдельных машинах. Но у него осталось много друзей и родственников и в России, в Сибири, и в Израиле, и в разных городах Америки. И нам пришлось делать Zoom-похороны - транслировать церемонию онлайн. Конечно, это совсем не те похороны, которые мы хотели бы для него организовать.
Фото - Кадр youtube
Посетители, находящиеся в группе Читатели, не могут оставлять комментарии к данной публикации.